Отели и гостиницы Санкт-Петербурга

Зураб Соткилава: В оперу меня затащили насильно.

				
				
				
   Зураб Соткилава: В оперу меня затащили насильно.
   В этом году он отмечает двойной юбилей: 65 лет и 40 лет на
сцене. У него почти нет седых волос, он двигается и разговаривает
так, словно живет исключительно в свое удовольствие, и у него -
уйма времени. Но если вы спросите его о планах, он распишет вам
свой график по дням на три месяца вперед.
   - Зураб Лаврентьевич, чем вы занимаетесь в последнее время?
   - Были интересные гастроли в Италии, я спел вердиевский цикл с
оркестром, летом был в Америке. Потом у меня случился инфаркт, но
я очень быстро вернулся к работе: в ноябре начал петь. Теперь уже
думаю, что рано, - сказалась слишком большая нагрузка на сердце,
и я опять попал в больницу. Я в этом году почти не отдыхал, все
лето лечил свою давнишнюю футбольную травму спины. Потом опять
серьезно прихватило сердце, похудел на 15 килограммов.
   - Вы родились в 1937-м. Каким вы запомнили детство?
   - Я себя помню лет с пяти. Помню, как жужжали "мессершмитты",
а мы прятались под домом... Сухуми, правда, серьезно не бомбили:
немцы думали, что там у них будет стоять гарнизон, - они
практичные... Помню, как бабушка сажала меня на спину и шла в
горы. В горах у наших была батарея, горы были высокие... Помню
нашу комнату в коммуналке. Сейчас думаю: как мы там умещались -
мать, я, отец - шесть квадратных метров?
   Одна кровать и столик, вот и все... А потом меня взяли во
взрослую футбольную команду сухумского "Динамо". Как вспомню все
эти выезды, все эти закидывания камнями, избиения, весь этот
фанатизм, футбольная ненависть, когда идет город на город, - у
меня даже осталось несколько шрамов... Сейчас, впрочем, это
вспоминается весело. А в 16 лет меня забрали в тбилисское
"Динамо", я поступил в Политехнический институт и параллельно
играл. Но получил серьезную травму, пришлось футбол бросить.
   А потом один знакомый меня послушал и затащил почти насильно в
консерваторию. Сначала мне это совсем не нравилось. Но послушал
первый раз оперу, стал входить в роль. Поступил в консерваторию
как баритон, два года проучился. А потом вдруг захотелось петь
тенором: тогда было много прекрасных теноров. Выиграл конкурс на
поездку в Италию, два года стажировался там. Поехал вместе с
Образцовой на конкурс в Испанию. Я помню, как приезжала Фурцева,
как она говорила, что это очень сложный конкурс, что в жюри
никого не будет не только из Советского Союза, но и из соцстран.
(На что Лена Образцова сказала: "Как хорошо, что их не будет".
Фурцева возмутилась: "Дура! Что ты такое говоришь?!") Я получил
золотую медаль и приглашение остаться в Испании.
   - Почему не остались?
   - У меня уже были жена и девочка старшая. Когда она меня
спрашивает, почему я не остался, я говорю: "Ты молчи: если бы я
остался, тебя бы не было!" Я много гастролировал. Писали, что я в
основном ездил с Большим театром, но это неправда: с Большим я
ездил очень немного. Меня взяли для западных опер - в русских они
меня почему-то "не видели", и я до сих пор жалею, что, например,
так и не спел Ленского.
   - Вы так говорите о прошлом, будто все у вас получалось
случайно и само собой.
   - Я был молодой, хотелось познать все "радости жизни". Но был
у меня педагог, он научил меня режиму. Я понял, что если что-то
нарушу, то потом буду проклинать себя. Но еще раньше дисциплине
научил футбол. Если бы не футбол - может, не было бы всего
остального. На тренировках нас запирали на пять дней и никуда не
выпускали. А когда выезжали в другие города, тренеры загоняли нас
по номерам (мы, грузины, народ темпераментный, а у гостиниц
всегда было много девочек) и следили, чтобы мы не нарушали
сексуальный режим: это плохо отражалось на суставах.
   Режим в спорте и пении абсолютно одинаковый. Чтобы голос
звучал и чтобы ты мог делать с ним все, что тебе хочется, нужно
во многом себе отказывать.
   - Вы ушли из футбола, но болельщиком остались?
   - По телевизору я смотрю только футбол. Новости нашего
телевидения перестал смотреть, потому что уже точно знаю, что
какой канал скажет по любому поводу. Специально купил тарелочку,
чтобы смотреть бразильский и испанский футбол. Сейчас в Милане
играют трое ребят из Советского Союза, десять лет назад такое
сложно было себе представить. Я болею за них.
   - Вам не было боязно переезжать в Москву?
   - Я никогда не стеснялся говорить, что все великие грузинские
певцы получили образование в Москве и Петербурге. Когда мне
сказали, что нужно переходить в Большой театр, я больше боялся не
за то, что чего-то не спою, а за свой характер. Я в молодости был
очень вспыльчивым: руки бежали впереди мозгов. Приглашений тогда
было много, и я согласился на Большой только, когда у нас в
Тбилиси сгорел театр. 8 мая 73-го года.
   Молчанов, директор Большого театра, сказал: "Зураб, надо иметь
стационар, иначе тебя дисквалифицируют как певца".
   - Многие знаменитости признаются, что в их карьере не
последнюю роль играли женщины.
   - Я свою карьеру никогда через женщин не делал. Хотя сплетни
все равно распускали. Однажды пресса сделала меня любовником жены
одного большого человека. А я даже не видел ее никогда. Я тогда
хотел на нее хоть посмотреть, но она, бедная, умерла... А то, что
женщины ласково ко мне относятся, это правда. Подходят на улице,
начинают говорить теплые слова, целуют руки, очень много получаю
писем...
   - Как вы познакомились со своей женой?
   - В первый же день в консерватории я увидел на лестнице
девушку. Спросил у товарища, кто такая. "Это, - говорит, -
студентка наша, со второго курса, пианистка". Я сказал: "Ты
знаешь, она будет моей женой". Он засмеялся. Через пять лет она
стала моей женой. Я долго за ней ухаживал, по-своему,
по-хулигански. Она была голубых кровей, из рода Багратиона, и на
меня смотрела свысока. Но я был очень сильным и не подпускал к
ней никого, даже разговаривать с мальчиками запрещал, хотя сам с
ней был едва знаком. Она возмущалась, ругалась со мной, но я
просто не оставил ей выбора. Окончила консерваторию с красным
дипломом, а я испортил ей всю жизнь: для нее главным оказались
дети, и она стала сидеть с детьми.
   Я убежден: женщина делает мужчину настоящим мужчиной. У
сильного мужчины всегда будет настоящая женщина. Моя жена - очень
суровый критик. Никто так никогда не критиковал ни одно мое
выступление, как она и дочери. Я только их прошу: не говорите
сразу плохо, дайте мне ночь поспать, а потом я вам сам расскажу,
где плохо спел. Но они все равно все сразу на меня вываливают!
   - Сейчас в моде популяризация "серьезного искусства"...
   - К сожалению, на сцене сейчас много мусора. Часто мне звонят
бизнесмены, просят сделать им концерт в их клубах или хороших
залах, им принадлежащих. Оперное искусство в свое время было
искусством буржуазным. Но то была другая буржуазия: умная,
начитанная, интеллигентная. После нашей демократии появилась
другая буржуазия: у нее много денег, но вкус на уровне ресторанов
и блатной музыки... С другой стороны, своих детей они посылают в
Англию и Америку, их воспитывают на высшем уровне. Потому что
когда они приезжают к своим богатым друзьям за рубеж, те не ходят
на попсу. Майкл Джексон - это для 15-летних. Как-то мне сказали,
что Майкл Джексон - символ Америки. Какая глупость! Символы
Америки - это ее музеи, ее великие театры и симфонические
оркестры. У них своего ничего нет, но они смогли забрать чужое и
сделать своим.
   Однажды один мой знакомый, очень богатый бизнесмен, спросил:
"Зураб, ну как мне полюбить классическую музыку? Я ее не
понимаю". Я поставил ему Рахманинова и сказал: "Не думай, что это
за музыка, о чем она, просто вспомни что-то свое". Он стал
слушать, и у него слезы полились. Вот уже два года ходит в
Большой зал консерватории, восторгается Пятой симфонией Малера. Я
думаю, в конце концов все встанет на свои места: те, кто должен
быть в ресторанах, вернутся в рестораны. Но дай бог, чтобы среди
людей со вкусом было больше богатых людей, тем более что работать
у нас умеют.
   Наталья СКЛЯРОВА.